Дорога за горизонт. Где ты, враг мой? - Эйрик Годвирдсон

Они приняли из рук женщины в белом поводья лошадей, уселись, и, помедлив немного, развернулись и медленно двинулись прочь. Женщина ехала чуть впереди. Когда они почти скрылись из виду, неожиданно тот, кто выбрал для себя черного коня, поднял левую руку, махнул своим спутникам, и, отделившись, забрал куда-то вбок, мимо тропы. Спутники, казалось, не обратили на это никакого внимания. Вскоре их всех перестало быть видно – всадники точно растворились в невесть откуда наползшем млечном мареве тумана.

Амир понял, что все это время смотрел на них глазами зверя. Зверю хотелось вскинуть морду в небо и завыть, но человек в нем не уступил этому порыву. Перед глазами начало совсем не по-звериному туманиться – потому, что звери не плачут.

Гончая закрыла глаза, опуская низко голову.

Слезы катились по темно-серой шерсти, чертя серебристые дорожки в ней, и капали в редкую изморозь на земле, точно льдинки, не растапливая той.

– Амир, Амир! Проснись! – молодого конунга легонько потрясли за плечо.

Тот открыл глаза – и увидел склонившуюся над ним Айду.

– Ты рычал и перебирал руками, точно волк во сне – лапами. Ты вообще как себя чувствуешь сейчас? Худо?

– Вроде бы нормально. Скажи… а погребение – оно было сегодня?

– Да, – девушка кивнула. – Только что вернулись в город вот. Отку…

Амир не дослушал.

– А кто уехал сразу, даже не дождавшись даже, как прогорят костры?

– Ты о чем? – не поняла Айду. – Кто уехал? Все, кто мог и хотел уехать, отбыли накануне, а сегодня – никого.

– Трое каких-то элро в темных плащах, сперва стояли со всеми, смотрели, но очень быстро собрались и ушли, а еще за ними приехала женщина на серой лошади… Коней привела.

– Погоди-погоди, Амир. Ты все это время же был здесь…

– Кажется, мне это приснилось, – он потер лицо ладонями, осторожно присел на постели – тело все еще отзывалось неприятной тянущей болью и слабостью в мышцах. – Извини. Что-то я, кажется, уже путаю сон и явь.

Айду медленно покачала головой:

– Приснилось, говоришь? Скажи еще раз, сколько было этих, как ты говоришь, незнакомцев в темных плащах?

– Тро… – Амир осекся. – Так. Ты думаешь – это были они?

– Скорее всего. В таком случае дама на серой лошади – Этива-Сокрытая, уводящая тени, – Айду опустила взгляд, потеребила в пальцах край покрывала. – Получается, ты видел то, чего не могут видеть живущие.

– Не я. Гончая во мне – потому и не узнал их… тени же ничем не пахнут. В моем сне пахло только дымом и холодом. И клюквой почему-то. Замерзшей.

– Это был не сон, Амир. Скажи, ты достаточно хорошо себя чувствуешь? Есть кое-какие новости, которые тебе стоило бы знать… Ты знаешь, кто еще был отравлен?

– Да, – глухо отозвался Амир.

– Но откуда? Ты три дня не приходил в себя.

– Не знаю, откуда, Айду. Как будто все из того же сна. Но… какие слова подобрать? Точно половину семьи собственной отняли.

– Не надо ничего говорить, Амир. Вам подсыпали минеральный яд – маги говорят, усиленный волшбой. Рассчитывали на оборотня, то есть – тебя. Но зверь их обманул… а вот остальным хватило бы и самого малого глотка. Яд этот заставлял моментально перестать биться сердце. У кого-то, кто не наделен твоими силами, не было ни малейшего шанса выжить. Как вон у Гилри – некогда он выжил с раной, задевшей сердце, а перед этим ядом оказался бессилен. Или именно поэтому и…? Он и вздохнуть не успел, говорят. А еще твоя шутка, кажется, спасла жизнь моему отцу и сохранила гаэльскую корону в неприкосновенности.

Айду говорила и говорила, пересказывая события – все по порядку, не пропуская ни малейшей детали из того, что знала – а Амир думал, что теперь просто обязан, как всадник, разобраться с этим делом.

Когда государь закончил свою речь, и все принялись в пол-голоса судачить о том, сколь прозорливо решение Императора, только Кинн не смог сказать ни слова – ибо показалось тогда горному, что его придавило гранитной плитой. Рухнул буквально под ноги собравшимся, скорчился, точно получил сильнейший удар в солнечное сплетение – и беззвучно застонал, до боли стискивая кулаки. Своим словом государь, сам того не ведая, едва ли не подписал лорду Нэйту смертный приговор – ведь ни один гаэлец, принеся настоящую, освященную многими веками в своей форме, клятву верности, не мог ее нарушить так просто. Чем выше цена чести поклявшегося – тем беспощаднее преломит пополам вес нарушенной клятвы дерзновенного. А Кинн клялся столь сильной клятвой всего дважды – в ранней юности, когда обменялся срезанной косицей10 со своим столь же юным лордом, и когда был представлен Императору – в верности престолу.

Срезанная косица означала не просто побратимство – она означала «мстить за смерть брата, буде она заберет его раньше, не жалея своей жизни» Крови не стыть твоей на земле – эти слова требовали совершить невозможное, но исполнить месть. Клятва престолу – невозможность пойти против воли государя. И он, венценосный, сейчас ясно сказал: всяк, кто пойдет мстить своевольно, такой же предатель, как и подливший яду в вино.

Кинну только и оставалось – или покориться и пасть под тяжестью нарушенной клятвы, или же рискнуть переломить судьбу, ровно сухую ветку, об колено… один раз он уже попробовал, но вышло как-то не особенно. «Ведьма на перевале оказалась права, старая карга. Как там она говорила? Не вкусить радости победы, не познать ее вкуса… Вкус победы в бокале отравы оказался, какая злая шутка!»

Пустота в груди оказалась еще хуже, чем боль или тоска. Именно она разрывала изнутри, стремясь излиться – и затопить собой все вокруг. Но Кинн этого уже не чувствовал – как не замечал, что все давно разошлись, а он все еще стоит на коленях над остывающим пеплом.

Пустота поглотила весь мир – но видел это только сам Кинн, и никто больше.

Глава 6. Что дальше?

Амир постепенно приходил в себя – лекари перестали ходить за ним неотступно, отпаивая зельями, противная болезненная слабость почти полностью вытравилась из мышц, как и пыльная пелена перед глазами навроде «куриной слепоты», а бывшая все это время очень вялой и сонной Льюла наконец перестала чуть что, впадать в спячку. Всадник прекрасно понимал, что своим несокрушимым здоровьем и живучестью обязан сейчас именно ей, да еще второй своей сущности, Гончей – а зелья и отвары гаэльских лекарей это так, полезное, но не жизненно необходимое дополнение. Не будь он оборотень – разделил бы участь своих старших друзей. Не будь он всадник – не встал бы на ноги за полдюжины дней.

На душе было мерзко и смурно.

Впрочем, такое описание состояния подходило всем, кого бы ни довелось встретить всаднику в эти дни – просто в разной степени.

Знакомые же все резко, разительно изменились. Вот, скажем, Фиантэйн – вечная сдержанная полуулыбка на тонких губах, внимательный, но спокойный взгляд его остались в прошлом, как и тщательная маскировка тяжелого наследного характера молодого советника скатилась с него, как вода с утиного пера. Он сейчас пугающе сильно напоминал собственного деда, как все кругом говорили. Амир даже сперва не поверил, когда ему потихоньку поведали, что этот самый безупречно вежливый при чужаках Фиантэйн Ардэйх со злостью расколотил кружку, изволив велеть убраться прочь пришедшим чуть ли не соболезнующей делегацией знатным равнинникам. Потом, правда, сразу же извинился – сухо и кратко.

Впрочем, оно было понятно – пустословие и бесконечное смакование подробностей («О, какая жуткая смерть… мы все скорбим. Наверное, это было ужасно больно!») могло взбесить кого угодно, особенно если этот кто угодно привык действовать, попав в сложную ситуацию – а сейчас вынужден просто сидеть и ждать, как все.

Разгадка столь бурной реакции со всех сторон была проста – и тому же Амиру не требовалось пояснений для нее. Гаэльцы полагали трусость самым низким пороком, и предательство – самым тяжелым проступком, а желание разделаться с противником исподтишка, вот так, как это провернули на коронации, было истолковано как самая вершина трусливого предательства. И хуже всего было то, что это явно совершил кто-то свой – возможно, тот же самый, с кем ты продолжаешь встречаться